Создатель ChatGPT: История Сэма Альтмана - Кич Хэйги

не только не было суперпривилегированных акций, которые гарантировали бы ему пожизненную власть, как у Марка Цукерберга, – у него вообще практически не было акций. Альтман принял такое беспрецедентное решение еще на заре существования OpenAI: сначала потому, что компания была некоммерческой, а затем – чтобы остаться в совете директоров, не нарушая требование устава о том, что большинство директоров должны быть независимыми, то есть не владеть акциями компании. Он утверждал, что отсутствие у него власти – важнейший способ обеспечить подотчетность.

Однако совет директоров обнаружил: Альтман, привыкший к быстрым маневрам в непрозрачном мире венчурного капитала, сосредоточил в своих руках такое реальное влияние, что они не могли нормально работать. Через пять дней после ужина в японском ресторане, организованного Тилем, Альтман был уволен из компании, которую сам же и основал. Официальная причина: он «не всегда был искренен с советом директоров».

Я познакомилась с Альтманом за восемь месяцев до этого, в самый разгар первой волны ИИ-безумия. Редакция The Wall Street Journal командировала меня в Сан-Франциско взять интервью у основателя OpenAI в его штаб-квартире, расположенной в районе Мишн – этом причудливом, колоритном уголке города, где я когда-то, еще студенткой, подрабатывала летом в кофейне. Тогда, во времена первого пузыря доткомов, стены района пестрели самодельными листовками «Смерть яппи!», призывавшими айтишников убираться прочь и оставить панков и фриков в покое. За прошедшие годы, после того как Мишн захлестнула новая технологическая лихорадка, этот район превратился в подобие Бруклина, только с более вкусными буррито.

В воздухе витало что-то особенное. Стояла середина марта – то унылое время года, когда в Нью-Йорке уже почти перестаешь верить в существование солнца, но Сан-Франциско сиял. После пяти дождливых дней воздух стал кристально чистым, выглянуло солнце. Вдоль шоссе 101 каждый билборд рекламировал какую-нибудь новинку в области ИИ. Вечерние новости начинались с сенсационных репортажей о том, как GPT–4 успешно сдал LSAT – вступительный экзамен в юридические вузы. Изящные цветочные композиции, кофе с нотками черники и бездомные на каждом углу – таким меня встретил Мишн.

Офис OpenAI располагался в невзрачном здании бывшей майонезной фабрики на некогда промышленной окраине Мишн, на границе с районом Потреро-Хилл. Никаких вывесок, намекающих на то, что скрывается внутри, – решение, казавшееся тогда нелепым, но обретшее смысл месяц спустя, когда Юдковский призвал бомбить дата-центры, чтобы остановить вышедший из-под контроля ИИ. Подойдя к зданию, я наткнулась на растерянного инвестора с бейджем на шее, который занимался тем же, что и я: метался между безымянной дверью и таким же безымянным грузовым въездом за углом, не в силах поверить, что через один из них можно попасть в самую захватывающую и внушающую трепет компанию Кремниевой долины. Ситуация не улучшилась, когда мы спросили охранника у грузового въезда, там ли мы находимся, – он наотрез отказался отвечать.

В итоге нам все-таки удалось попасть внутрь – в холл, больше всего напоминавший гибрид оранжереи и спа-салона. Со всех сторон нас окружали суккуленты и папоротники. Журчание каменных фонтанчиков сливалось с приглушенным гулом разговоров венчурных капиталистов, собравшихся на каком-то нетворкинг-мероприятии, посвященном инвестиционной экосистеме в сфере ИИ.

Через некоторое время в комнату вихрем влетел Альтман – в ослепительно-белых кроссовках и с располагающей улыбкой. Он выглядел моложе своих 37 лет благодаря ямочкам на щеках. Первое, что бросается в глаза при встрече с Альтманом – и на чем заостряли внимание все ранние материалы о нем, – это его комплекция: тощий как жердь и невысокий, всего метр семьдесят с небольшим. Второе – его пронзительные зеленые глаза, которыми он смотрит прямо на собеседника, словно говорит с самым важным человеком на планете. Он извинился за задержку – предыдущая встреча затянулась. На экране в конференц-зале она до сих пор значилась под названием «Манхэттенский проект ИИ».

«Мы обсуждали, как можем еще больше внимания уделять элайнменту – то есть приведению целей ИИ в соответствие с человеческими ценностями, – пояснил Альтман, когда его спросили об этом зловещем названии. – Можем ли мы наладить более слаженную работу с другими группами по мере развития возможностей систем, чтобы решить проблему безопасности AGI? У нас есть несколько любопытных идей на этот счет».

Наш разговор состоялся спустя два дня после выхода GPT–4. Альтман стоял во главе организации, занимающейся таким эпохальным делом, что обычные продажи и прибыли казались мелочью. Он явно наслаждался необычностью сложившейся ситуации.

«Мне невероятно повезло – в начале карьеры я заработал больше денег, чем мне когда-либо понадобится, – сказал он. – Я хочу работать над тем, что считаю интересным, важным, полезным, заметным и критически важным, – над тем, что необходимо сделать правильно. Но больше денег мне не нужно. К тому же со временем мы, думаю, примем кое-какие решения, которые будут… – Альтман замялся, подбирая слово, – странными».

Он нарисовал картину будущего, в котором население планеты голосует за то, каким должен стать искусственный интеллект. «Мы искренне хотели бы, чтобы эта технология управлялась всеми и чтобы ее преимуществами пользовались все, – сказал он. – Если нельзя реализовать это как государственный проект – а я думаю, есть масса причин, почему это может оказаться плохой или попросту неосуществимой идеей, – то разумным подходом кажется некоммерческая организация». Его определение безопасного AGI получилось довольно размытым. Когда Альтмана спросили, что для него означает безопасность ИИ, он заговорил о будущем, где «подавляющее большинство людей в мире живут намного лучше, чем жили бы в мире без AGI». Для многих это означало бы смену профессии. «Я не думаю, что большинство людей любят свою работу», – сказал он.

Лишь раз за все наше двухчасовое интервью альтруистическая маска сползла с его лица, обнажив лик беспощадного конкурента. В течение предыдущего месяца и Google, и Anthropic объявили о скором запуске собственных генеративных ИИ-чатботов, и складывалось впечатление, что отрасль вступает именно в ту самую гонку вооружений в сфере ИИ, которой так страшился устав OpenAI. Но на вопрос о конкуренции Альтман лишь бросил: «Ну, они поторопились с пресс-релизами» – и добавил: «Очевидно же, что сейчас они отстают».

Несмотря на этот краткий приступ самодовольства, офисы OpenAI, по которым он нас провел, излучали какую-то сектантскую добродетельность – как элитная частная школа со своим кодексом чести. Здесь была столовая, гостиная в духе 1980-х, уставленная настольными играми, и точная копия университетской библиотеки – вплоть до библиотечной лестницы и светящихся настольных ламп, воссоздававших интерьер знаменитой Bender Room из Библиотеки Грина в Стэнфорде. На одной из полок лежала стопка виниловых пластинок, венчал которую саундтрек к «Бегущему по лезвию».

Но истинной гордостью Альтмана была самая замысловатая архитектурная деталь: витая центральная лестница, которую он спроектировал так, чтобы все 400 сотрудников неизбежно пересекались друг с другом каждый день. Стоя на вершине лестницы и с жаром рассказывая об инженерных решениях,